EPOPEA DELLA CUCINA FUTURISTA

La cucina futurista, regolata come il motore di un idrovolante per alte velocità,
sembrerà ad alcuni tremebondi passatisti pazzesca e pericolosa:
essa invece vuol finalmente creare un'armonia tra il palato degli uomini e
la loro vita di oggi e di domani.
Filippo Tommaso Marinetti

«Mangia con arte per agire con arte»
, sosteneva Filippo Tommaso Marinetti, il primo a rivoluzionare secondo i principii della cucina futurista la gastronomia in Italia e nel mondo. Per scoprire la storia e i segreti della cucina degli artisti futuristi, leggete il volume di Guido Andrea Pautasso, Epopea della cucina futurista, pubblicato (in 300 copie numerate) dalle Edizioni Galleria Daniela Rallo di Cremona.

www.guidoandreapautasso.com
http://vampirofuturista.blogspot.it/

Traduzione in lingua russa di Irina Yaroslavtseva

Переводчик: Ярославцева Ирина



lunedì 11 giugno 2018

Маринетти Боччони обед футуристов Реджо-ди-Калабрия кухня футуриста Гуидо Андреа Паутассо


МАРИНЕТТИ И МЕНЮ ВОВСЕ НЕ ФУТУРИСТИЧЕСКОГО ОБЕДА
ПАМЯТИ БОЧЧОНИ



    Воскресенье 2 апреля 1933 г. Филиппо Томмазо Маринетти, лидер футуристического движения, возвратился после успешной театральной постановки пьесы Узники и любовь (1) сначала во Львове, на Украине, затем в Польше, Вене, Риме, Милане и Больцано (2), он прибыл в Реджо-ди-Калабрия, чтобы принять участие в Национальном чествовании Умберто Боччони и прочесть лекцию в театре Политеама в Сиракузах. Началу торжеств, посвященных памяти Боччони в Реджо-ди-Калабрия, родном городе отца современной итальянской скульптуры, предшествовало отправление два года назад сицилийскими футуристами Гульельмо  Джаннелли и Лучано Никастро открытого письма, адресованного командору Муритано, мэру реджинского административного центра, и Джильдо Урсини, президенту Профсоюзов работников умственного труда Реджо-ди-Калабрия с просьбой «назвать одну из прекрасных улиц Реджо именем Боччони» и основать реджинскую Футуристическую группу имени Умберто Боччони (3), основанную двумя художниками, студентами-инженерами Принчипио Федерико Альтомонте и Саверио Ликонти, к которым примкнул поэт Нино Пеццаросса, преподаватели университета Альберто Страти и Антонино прозванный Нино Триподи (позднее  ставший ярым фашистом, а после войны одним из основателей Итальянского социального движения), а также поэт Марио Дель Белло, музыкант Лино Ливиабелла, актер Гастоне Венци и Аликво Ленци, автор исследования, посвященного Боччони (4). 

    Лекцию Маринетти, назначеннаю на 2-е марта, как было анонсировано в обозрении «Футуризм», перенесли на 2-е апреля, и вместе с лидером движения в ней участвовал мессинский живописец Джулио Д’Анно, поэтесса из Катании Аделе Глория и калабрийцы Энцо Бенедетто и Джеппо Тедески. После лекции состоялся Футуристический банкет, дававшийся в Центральной гостинице Мирамаре (расположенной в историческом палаццо Маримаре, между улицей Фата Моргана и центральным проспектом Витторио Эмануэле, сегодня не использующемся). Как следовало из списка блюд, обед в Мирамаре оказался в действительности официальным званым обедом, а вовсе не экспериментальным и футуристическим, и поэтому о нем до сих пор не вспоминали, или, быть может, его намеренно не упоминали в исследованиях, посвященных футуристической гастрономии. Логическое объяснение такой странной забывчивости нашлось только благодаря обнаружению оригинального списка блюд, с автографом самого Маринетти. Обратимся к самому списку блюд: сотрапезникам были поданы Неаполитанские фузилли с подливкой, Отварная рыба под соусом (какой именно соус, осталось неизвестно) и Филе с маринованными овощами (или говядина с порезанными соломкой баклажанами и перцем, запеченная в духовке); на десерт было предложено таинственное Пирожное Мирамаре, за которым следовали Фрукты в сиропе (обыкновенные засахаренные фрукты) и Кофе. Список блюд был составлен задолго до обеда, учитывая, что на меню, кроме стоявшей внизу подписи Маринетти, была также дата 2 марта 1933 г.

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­

1    1)      Имеется не так много упоминаний об известной пьесе Узники, опубликованной в издании Узники и Вулканы (Векки Эдиторе, Милан, 1927), хотя в новой версии этой пьесы, названной именно Узники и любовь, премьера которой состоялась в Театре Эдем в Милане в 1927 г, в сценографии, специально созданной Бенедетта. Точнее сказать, об этом написал Дарио Томазелло в своем исследовании По ту сторону футуризма. Пути авангарда на Сицилии. С неизданными письмами Ф.Т. Маринетти, Л. Руссоло, П. Буцци, К. Альваро, издание Бульцони, Рим, 2000, p. 192.
2    2)      Он написал в письме, посланном футуристу Руджеро Вазари и датированном Рим 7/ IV/ 1933 г., ныне воспроизведенном в исследовании Дарио Томазелло По ту сторону футуризма, cit. p. 192.
3    3)      Информация об этой Группе обнаруживается у Клаудии Салярис-Луиджи Талларико, «Калабрия», в Футуризм и Юг, под редакцией Энрико Крисполти, Электа, Неаполь, стр. 347-366, а также в книге Футуристическая Калабрия 1909-1943. Документы, рисунки, работы, под редакцией Витторио Каппелли и Лучано Карузо, издательство Рубеттино, Совериа Маннелли 1997.

4    4)      Аликво Ленци, Умберто Боччони, Реджо-ди-Калабрия 1932.




О РЕПРОДУКЦИИ СПИСКА БЛЮД ФУТУРИСТИЧЕСКОГО БАНКЕТА В РЕДЖО-ДИ-КАЛАБРИЯ И О ПРОПУСКЕ НА ЛЕКЦИЮ МАРИНЕТТИ В ТЕАТРЕ ПОЛИТЕАМА В СИРАКУЗАХ В СОПРОВОЖДЕНИИ НЕКОТОРЫХ ДОКУМЕНТОВ, ПОЯВИВШИХСЯ В ОБОЗРЕНИИ «ФУТУРИЗМ»

ЧЕСТВОВАНИЕ УМБЕРТО БОЧЧОНИ НА ЕГО РОДНОЙ КАЛАБРИЙСКОЙ ЗЕМЛЕ


В марте 1931 г. сицилийские футуристы Гульельмо Джаннелли и Лучано Никастро направили следующее открытое письмо мэру Реджо-ди-Калабрия. Это письмо было опубликовано во многих изданиях, читаемых калабрийскими интеллектуалами.
Через два года, как раз тогда, когда этот номер «Футуризма» вышел в свет – при содействии кавалера Джильдо Урсини, Президента Профсоюзов работников умственного труда в Реджо-ди Калабрия и мэра командора Муритано, который любезно согласился назвать одну из прекрасных улиц Рукджо в честь Боччони – в Реджо-ди-Калабрия проходили торжества в честь Боччони, с торжественной речью, произнесенной Маринетти в театре Политеама в Сиракузах, и с шествием горожан и представителей органов власти, направлявшихся на улицу, названную в память Боччони, чтобы замуровать памятную табличку. Движение футуризма объединилось вокруг калабрийских торжеств, посвященных Боччони, перепечатав письмо Джаннелли и Никастро в качестве южного лирического приношения великому футуристическому гению Умберто Боччони.

Вот это письмо:


Уважаемый господин мэр Реджо-ди-Калабрия,
Вы знаете, что в Риме была названа в честь Умберто Боччони одна из новых улиц; вы знаете, что Романье – где до сих пор проживает отец Боччони – идет подготовка к проведению памятных торжеств и создание памятника инициатору, пропагандисту и творцу динамической современности в живописи и скульптуре, уникальному гению современного пластического искусства; тому, кто стоял плечо к плечу с Ф.Т. Маринетти, предвестнику политической эпохи, которая затем стала называться «фашистской».

    Потому что Боччони, был живописцем, скульптором, литератором, поэтом, солдатом добровольцем, погибшем на великой войне; но последний период его жизни был связан, прежде всего, с неизбежностью нашего вступления в войну и с боевым пробуждением итальянского юношества.
    Боччони выплеснул на свои полотна новые опьяняющие скорости, освободив, наконец, итальянскую чувственность от косного музея и от пугающего примитивизма.
    Он работал с дьявольским и божественным жаром, принося в жертву свое хрупкое нервное тело; сражаясь с хулителями Футуризма и Италии.  Воспевая войну и уйдя на нее, чтобы сражаться – после того, как он создал эти свои мощные работы, которые навсегда останутся недосягаемыми вершинами мирового современного пластического искусства – Боччони также учил молодых, в период бессилия, скептицизма и демагогии, как нужно творить и любить этот новый артистический и политический итальянизм, призванный господствовать над миром и действующий сегодня.
   
    Душа, привычная к более просторным и всепоглощающим мыслям: океаническая душа для его мечтаний, его вдохновений и реализаций. Боччони был типом настоящего пилота, настоящего завоевателя. Он итальянец, плоть от плоти того итальянизма, который требуется нашему времени, без промедления, с огромным разнообразием наших регионов, что вовсе не является препятствием, но, напротив, олицетворяет собой необычайное богатство, необходимое для идеального единства нашего рода.
   Все знают, что Боччони погиб на войне, неудачно упав с лошади.
    Но неужели сегодняшние реджинцы хотят завещать своим потомкам миссию увековечить память о Боччони в его родном городе?
   
    Именно сегодня, когда никто больше в Италии – ни старый академический живописец, ни новый художник футурист – не может считать себя порядочным человеком, если он не сможет время от времени приходить, чтобы возложить лавровый венок к подножию идеальной статуи, воздвигнутой временем в память о нашем великом друге футуристе, или полистать – чтобы немного освежить свою душу и разум – «Полное собрание трудов» Боччони, которое издатель Кампителли из Фолиньо опубликовал в минувшем году с пространным лирическим предисловием Маринетти, и с портретом, под которым указано «Умберто Боччони – родился 19 октября 1882; умер 14 августа 1916»?...
    Так, где же тогда родился Боччони?
    Мы, которые были его друзьями и братьями в его первых сражениях, прогуливаясь по Реджо, могли зайти и прочитать Акт за номером 1300 в «Книге регистрации рождений Коммуны Реджо-ди-Калабрия за 1882 год», в котором есть запись о том, что «Умберто, сын Раффаэле Боччони и Чечилии Форлани, родился в Реджо-ди-Калабрия 19 октября 1882 г.»

   В прекрасном возрожденном Реджо – где каждый камень помнит, что если опять придет беда, то ничто не сможет сломить дух – мы, знающие, насколько закалены характер и дух суровой, сильной и благороднейшей Калабрии – выглядим немного растерянными, и нас спрашивают, не находя ни единого места в городе, связанного с именем вашего и нашего Боччони: «Но почему реджинцы  игнорируют тот факт, что Умберто Боччони родился в одном из их домов?»
    Осознания этого факта вполне хватило бы, синьор мэр для того, чтобы устроить не только в Реджо, но и во всей Калабрии торжественные чествования в память нашего великого соотечественника.
Но не только это.
   В своей полной приключений жизни (приключений, не совсем в манере Челлини) Боччони никогда не забывал о Калабрии. На берегах Сены, где он оказался в поисках работы, и - малороссийских рек, куда его, восемнадцатилетнего юношу привела беспокойная душа творца, влюбленного в чудеса мира – Боччони никогда не забывал эту крайнюю оконечность своего родного полуострова, где он ребенком получил первые впечатления от типичной футуристической природы тех мест,  которая, своими гомерическими, сказочными восходами и закатами, пробудила его художественную фантазию, и которая, в то же время, оставалась для него воплощением лиризма, высочайшего динамизма, бурного триумфа разнообразнейших и вечных красок.

    Боччони гордился своим южным происхождением: оно проявлялось в его сочинениях, в которых, разумеется, не нашло бы такого исчерпывающего отражения его творческое и исследовательское беспокойство, его острый взгляд на историю живописи; не отразились бы такая сила выразительности и такая потребность в точности и определенности мысли, если бы регион Кампанелла не запечатлелся навеки в его душе и характере.
    Боччони мечтал вернуться в Калабрию, как в самое счастливое место своего вдохновения. Об этом своем желании он горячо говорил нам однажды вечером со сцены в Неаполе, где был создан его «Манифест южных художников», ставший настоящей революционной программой и точнейшим, не только художественным, но и политическим отражением нашего времени.
    Смерть, настигшая его в 34 года, не дала завершить его главный труд – грандиозный и уже намеченный в его основных линиях и бесконечной мощи – его заветная мечта так и не была воплощена. Возможно, мы лишились шедевра: потому что, восхищаясь в 1915 г. «пластическими комплексами» без рамок, созданными им из разноцветных дымов и лучей электрического света, и, несомненно, подсмотренными им в красках и беспорядочном смешении золотистых световых взрывов в калабрийский полдень на Заливе, мы могли бы увидеть в будущем его новую ультракалабрийскую и ультрафутуристическую, т.е., ультрадинамическую и волнующую работу.
    Именно поэтому память и имя Боччони должны вернуться на родную калабрийскую землю. Мы, его южные друзья, просим Вас, синьор мэр, чтобы Реджо-ди-Калабрия стад инициатором проведения торжеств, тем более важных и значительных, что великий итальянец был забыт на протяжение долгого времени, минувшего со дня его смерти.
    Мы хотим, чтобы Реджо напомнил своим гражданам и всем итальянцам об Умберто Боччони, назвав его именем одну из главных улиц города.   
    Пусть сильная и благородная Калабрия публично выразит свою радость, узнав, сыном какого из ее городов был Боччони; в скором времени калабрийцы смогут прийти в театр, чтобы услышать голос Маринетти, прославляющего имя и труды Боччони, что осознать всю важность этого имени для сегодняшней Италии и для современного мирового искусства.
Лучано Никастро – Гульельмо Джаннелли

Лучано Никастро-Гульельмо Джаннелли, «Чествование Умберто Боччони на его родной калабрийской земле, «Футуризм», год II, n. 27, 12 марта 1933.

Торжества памяти Умберто Боччони, намеченные на 12 марта, будут перенесены на несколько дней, потому что Ф.Т. Маринетти находился в это время во Львове, где вечером 11 марта он присутствовал на премьере своей пьесы «Узники», о чем можно будет прочесть в следующей части того же самого номера нашего журнала.


ВЫСТУПЛЕНИЕ Ф.Т. МАРИНЕТТИ ПАМЯТИ УМБЕРТО БОЧЧОНИ В РЕДЖО-ДИ-КАЛАБРИЯ


    Сегодня Ф.Т. Маринетти прославляет в Реджо-ди-Калабрия великого футуристического гения УМБЕРТО БОЧЧОНИ, скончавшегося в самом расцвете своей творческой витальности. Город, подаривший миру одного из ведущих представителей нашего движения, также положил начало торжествам, посвященным его памяти, кульминация которых состоится на открытии большого салона в Милане, где будут собраны все художественные авангардистские работы, прославившие движение ФУТУРИЗМА; пробужденный прочувствованными словами Ф.Т. Маринетти, грозный дух Умберто Боччони возвратится, чтобы ТРИУМФАЛЬНО воплотиться в ясном небе и жарком солнце Калабрии.

Аноним (возможно Мино Соменци?) «Умберто Боччони, прославляемый Маринетти в Реджо-ди-Калабрия», «Футуризм», год II, n. 30, 2 апреля 1933.

УМБЕРТО БОЧЧОНИ И МЕССИНСКИЙ ЗАЛИВ


    Национальные почести, воздаваемые Коммуной Милана Умберто Боччони под высоким патронатом Бенито Муссолини, и искреннее восхищение, которое его работы всегда вызывают у авангардистских художников в Париже, Берлине, Варшаве, вене, Праге и Будапеште, которые я недавно посетил, побудили меня попытаться сосредоточить внимание на его оригинальнейшем вдохновении. Незадолго до того, как вспыхнул европейский пожар, одна миланская синьора, гадалка, занимающаяся хиромантией, взглянув на его твердую руку скульптора, поразительно верно предсказала ему смертельное падение с лошади, странно перекликавшееся с пристально проштудированными им движениями лошадей, тянувших груз вдоль берега Сена и запечатленных им на знаменитой картине «Поднимающийся город». Путешествие в Москву, Одессу и на Кавказ, предпринятое им в 18-летнем возрасте, в качестве учителя живописи в богатой русской семье, не вдохновило, конечно, его фантазию, однако, оно позволяет нам окинуть взором дальние горизонты ледяного горя, которые затем счастливо заполнятся светлым голиардическим солнцем футуристического итальянского оптимизма. Действительно, провидческая и точная пластическая чувствительность Боччони, этого гениального бродячего уроженца Романьи, была предопределена динамичным пейзажем Мессинского залива, виденным им в детстве в Реджо-ди-Калабрия, а в юности – в Мессине и Катании.
    По-видимому, впоследствии он каждой клеточкой впитывал зеленую музыкальную римскую атмосферу Виллы Боргезе, с ее текучим вибрирующим золотом, стоя на высоком балконе своего учителя, великого художника футуриста Джакомо Балла. Его учителями были также дымящиеся трубы Милана, взбудораженного первыми трамвайными, автомобильными и воздушными скоростями.
   Тем не менее, были также мощное течение и волшебство Средиземноморья, драматически преодолевавшие проход между Сциллой и Харибдой, между чрезмерной гордостью Этны и коварством внезапных землетрясений, пробудившие в Боччони эту сверхчеловеческую волю к пластическому запечатлению абсолютного и относительного движения во Вселенной.
    Я не стану здесь останавливаться на пейзажах, которые он использовал как модели и копировал, но напомню о пейзажах, преображенных им, или, лучше сказать, возбуждавших в нем колористический и волюметрический инстинкт превосходного художника.
    В статье, опубликованной в Gazzetta del Popolo, я написал, как нависающие скалы на Капри, окутанные отскакивающими от них хлопьями белой пены, послужили Гюставу Доре для изображения высочайших грозных стен дантовского ада с его опасными отвесными тропинками среди курящихся дымом злых огненных щелей. Как Гюстав Доре не воспроизводил в своих работах пейзажи острова Капри, так же и Умберто Боччони не изображал на своих картинах Мессинский пролив: однако, он таинственным образом стал многокрасочной эластичной совокупностью линий-сил в его шедевре: «Игра в футбол».
   От детства, проведенного в Реджо-ди-Калабрия, до юности в Катании и Мессине, он близко узнал и досконально изучил ветры, разнообразие кораблей, романтическую амбициозность облаков, коварную пагубность и вероломство морских течений, готовых служить женскими зеркалами, или хмуриться заодно с самыми свирепыми ураганами. Они были друзьями с лимонными и апельсиновыми рощами с их зеленью, смешанной со слепящим золотом, поверх насыщенной морской бирюзы.  Он поднимался в горы, где причудливо сочетались африканская дикость опунций с изяществом листьев олив, белизна пляжей с изумрудной тенью стоящих на якоре пароходов.
    История землетрясений и цунами, полная кровопролития и героизма, была использована им в многочисленных уроках смелости и дерзкого презрения к смерти. Благоразумие и расчетливая мудрость сметались горячим дуновением с Залива и уносились быстрыми красными облаками, разукрашенными вулканическими искрами. Таким образом, двадцатилетний Боччони перенял от этой грубой и нежной земли, воинственной и многокрасочной подруги катастроф, «любовь к опасности», ставшую одним из главных принципов первого футуристического манифеста, и воодушевил миланских интервентистов, готовых, как он сам, дерзнуть, без всякой военной подготовки, пойти на великую войну и умереть за Италию.
    Как Мессинский залив, как горы Калабрии и обширная система действующих и спящих вулканов, называемая Этной, его «Эластичность», «Состояния души», «Материя», «Мускулы на скорости» и «Динамизм человеческого тела» сдерживают и учат опьянению от всех дерзостей, упоению от всех спиралей, устремленности к самым далеким звездам, самому страстному сплетению тел,  безумному состязанию мускулов колес парусов, ярости калорий и идей в человеческой плоти и в металле моторов.       
    Без императивного оптимизма и динамического исступления этого пейзажа, я думаю, что Боччони не смог бы воплотить и уточнить решения таинственной и волнующей проблемы, имя которой «Пластический Динамизм».

Филиппо Томмазо Маринетти, «Умберто Боччони и Мессинский залив», «Футуризм»,  n.  37, 21 мая 1933.

domenica 27 maggio 2018

Marinetti Boccioni pranzo futurista Reggio Calabria cucina futurista Guido Andrea Pautasso


MARINETTI E IL MENU DI 
UN PRANZO (POCO) FUTURISTA

IN MEMORIA DI BOCCIONI




Domenica 2 aprile 1933. Filippo Tommaso Marinetti, leader del movimento futurista, reduce dal successo della pièce teatrale I prigionieri e l’amore (1) a Leopoli, in Ucraina, e poi in Polonia, a Vienna, Roma Milano e Bolzano (2), raggiunse Reggio Calabria per celebrare le solenni Onoranze Nazionali a Umberto Boccioni tenendo una conferenza al Teatro Politeama Siracusa. L’apertura delle celebrazioni di Boccioni a Reggio Calabria, città natia del padre della scultura italiana moderna, fu preceduta, due anni prima, dall’invio da parte dei futuristi siciliani Guglielmo Jannelli e Luciano Nicastro di una lettera aperta indirizzata al commendator Muritano, podestà del capoluogo reggino, e a Gildo Ursini, presidente dei Sindacati Intellettuali di Reggio Calabria, per «intitolare una bella strada di Reggio al nome di Boccioni», e dalla costituzione del reggino Gruppo Futurista Umberto Boccioni (3), fondato da due artisti studenti di ingegneria Principio Federico Altomonte e Saverio Liconti, a cui aderirono il poeta Nino Pezzarossa, gli universitari Alberto Strati e Antonino detto Nino Tripodi (poi ardente fascista e nel dopoguerra tra i fondatori del Movimento Sociale Italiano), oltre al poeta Mario Del Bello, il  musicista Lino Liviabella, l’attore Gastone Venzi e Aliquo Lenzi, autore di uno studio proprio su Boccioni (4). 



La conferenza di Marinetti, prevista per il 2 marzo, come preannunciato sulla rivista “Futurismo”, fu posticipata a domenica 2 aprile, e assieme al leader del movimento parteciparono il pittore messinese Giulio D’Anna, la poetessa catanese Adele Gloria e i calabresi Enzo Benedetto e Geppo Tedeschi. Alla conferenza fece seguito un Banchetto futurista tenutosi presso l’Albergo Centrale Miramare (hotel situato nello storico palazzo Miramare, tra via Fata Morgana e il centralissimo Corso Vittorio Emanuele, oggi in disuso). Come si evince dalla lista delle vivande, il pranzo al Miramare fu in realtà un convito ufficiale tutt’altro che sperimentale e futurista, e per questo è stato sino ad ora dimenticato o forse volutamente escluso dagli studi dedicati alla gastronomia dei futuristi. La motivazione di
tale dimenticanza trova una spiegazione logica solamente grazie al rinvenimento della originale lista delle vivande, tra l’altro autografata dallo stesso Marinetti. Veniamo alla lista delle vivande: ai commensali vennero serviti Fusilli di Napoli al sugo, Pesce lesso con salse (salse purtroppo dalla natura ignota) e Filetto alla giardiniera (ovvero filetto di manzo, accompagnato da striscioline di melanzane e di peperoni, cotto al forno); per dolce venne proposto il misterioso Gateau Miramare a cui fecero seguito Frutta allo sciroppo (della semplice frutta sciroppata) e Caffè. La lista delle vivande venne stilata molto tempo prima che il pranzo avvenisse, dato che il menu dell’evento, a parte la firma in calce di Marinetti, riporta la data del 2 marzo 1933.


Guido Andrea Pautasso
 
1) Si fa riferimento non tanto alla nota pièce I Prigionieri già pubblicata in Prigionieri e Vulcani (Vecchi Editore, Milano 1927), bensì alla nuova versione dell’opera intitolata appunto I Prigionieri e l’amore, che debuttò al Teatro Eden a Milano nel 1927 con le scenografie appositamente realizzate da Benedetta. A precisarlo è Dario Tomasello nel saggio Oltre il Futurismo. Percorsi delle avanguardie in Sicilia. Con lettere inedite di F. T. Marinetti, L. Russolo, P. Buzzi, C. Alvaro, Bulzoni Editore, Roma 2000, p. 192.

2) Lo scrisse in una lettera spedita al futurista Ruggero Vasari, datata Roma 7/ IV/ 1933 ora riprodotta nel saggio di Dario Tomasello, Oltre il Futurismo, cit. p. 192.

3) Informazioni sul Gruppo sono rintracciabili in Claudia Salaris-Luigi Tallarico, “Calabria” in Futurismo e Meridione, a cura di Enrico Crispolti, Electa Napoli, 1996, pp. 347-366 e nel volume Calabria futurista 1909-1943. Documenti, immagini, opere, a cura di Vittorio Cappelli e Luciano Caruso, Rubettino Editore, Soveria Mannelli 1997.

4) Aliquo Lenzi, Umberto Boccioni, s.e., Reggio Calabria 1932.






ALLA RIPRODUZIONE DELLA LISTA VIVANDE DEL BANCHETTO FUTURISTA DI REGGIO CALABRIA E DELLA TESSERA PER ACCEDERE ALLA CONFERENZA DI MARINETTI AL TEATRO POLITEMA SIRACUSA FANNO SEGUITO ALCUNI DOCUMENTI APPARSI SULLA RIVISTA “FUTURISMO”





ONORANZE A UMBERTO BOCCIONI NELLA 
NATIVA SUA TERRA CALABRESE




Nel marzo del 1931 i futuristi siciliani Guglielmo Jannelli e Luciano Nicastro indirizzavano la seguente lettera aperta al Podestà di Reggio Calabria. La lettera riprodotta da moltissimi giornali ebbe l’adesione di tutti gli intellettuali calabresi.

E a distanza di due anni proprio mentre questo numero di Futurismo vede la luce - concretate col concorso del cavaliere Gildo Ursini Presidente dei Sindacati Intellettuali di Reggio Calabria e del Podestà Comm. Muritano che con squisito pensiero ha voluto intitolare una bella strada di Reggio al nome di Boccioni - si svolgono a Reggio Calabria le onoranze a Boccioni con un discorso celebrativo tenuto da S.E. Marinetti al Politeama Siracusa, e con un corteo di cittadini e di autorità che si reca a murare la targa sulla via dedicata a Boccioni. Futurismo si associa alle onoranze calabresi a Boccioni riproducendo la lettera di Jannelli e Nicastro che è un lirico omaggio meridionale alla grandezza del genio futurista di Umberto Boccioni.



Ecco la lettera:




Ill.mo sig. Podestà di Reggio Calabria

Voi sapete che a Roma sarà intitolata al nome di Umberto Boccioni una delle tante nuove vie; voi sapete che in Romagna — dove vive tutt’ora il padre di Boccioni — si preparano solenni onoranze, e un monumento all’iniziatore, affermatore, creatore della modernità dinamica in pittura e scultura, all’unico genio cioè dell’arte plastica d’oggi; a colui che fu nello stesso tempo, a fianco di F.T. Marinetti, l’annunziatore chiarissimo ed esplicito di un’epoca politica che poi si precisò «fascista».

Perché Boccioni fu pittore, scultore, letterato, poeta, soldato volontario nella grande guerra in cui morì; ma l’ultimo periodo della sua vita fu soprattutto legato all’urgenza del nostro intervento in guerra e al risveglio guerresco della gioventù italiana.

Boccioni aveva scatenato nelle sue tele le nuove inebrianti velocità liberando finalmente la sensibilità italiana dal Museo statico e dal pauroso primitivismo.

Ma lavorando con un ardore diabolico e divino, massacrando il suo fragile corpo nervoso; scolpendo a pugni la faccia dei denigratori del Futurismo e dell’Italia. Nuova; inneggiando alla guerra e facendola — dopo avere creato quelle sue potenti opere che rimangono tutt’ora le punte estreme dell’arte plastica mondiale moderna — Boccioni aveva anche insegnato ai giovani, in un periodo di fiacchezza, di scetticismo e di demagogia, a creare ed amare quella nuova italianità artistica e politica, destinata a dominare il mondo, che è oggi in atto.

Anima adusata ai più vasti e sconvolgenti pensieri: anima oceanica per i suoi sogni, le sue aspirazioni e le sue realizzazioni. Boccioni era il tipo del vero guidatore e del vero conquistatore. Italiano, insomma, di quella italianità che il nostro tempo desidera ora trarre, senz’altro indugio, dalla grande varietà delle regioni nostre, la quale non è un ostacolo, ma una straordinaria ricchezza, per l’unità ideale della nostra stirpe.

Tutti sanno che Boccioni è morto in guerra, per una fatale caduta da cavallo.

Ma vogliono essere proprio i Reggini d’oggi a lasciare ai posteri l’incarico di indagare in quale città sia nato Umberto Boccioni?

Per l’appunto oggi in cui nessuno più in Italia — né dei vecchi pittori accademici né nei novelli pittori futuristi — si sentirebbe onorato se non andasse di tanto in tanto a deporre un lauro ai pie’ della statua ideale innalzata dal tempo alla memoria del nostro grande amico futurista, o a sfogliare — per sentirsi un po’ rinfrescare l’anima e la mente — la «Opera Completa» di lui che l’editore Campitelli di Foligno ha ripubblicata l’anno scorso con un’apertissima prefazione lirica di Marinetti, e preceduta da un ritratto sotto cui è segnato: «Umberto Boccioni — nato il 19 ottobre 1882; morto il 14 agosto 1916»?...

Ma dove dunque è nato Umberto Boccioni?

Noi che fummo amici di lui e fratelli delle sue prime battaglie in qualcuna delle nostre gite a Reggio abbiamo potuto vedere un Atto che col numero 1300 fa parte del «Registro delle nascite del Comune di Reggio Calabria per l’anno 1882» e dal quale risulta che «Boccioni Umberto di Raffaele e di Forlani Cecilia è nato in Reggio Calabria il giorno 19 del mese di ottobre dell’anno 1882».

Nella bella Reggio risorta — dove ogni pietra ricorda che se la sventura può abbattere, nulla essa però può ‘riuscire a togliere allo spirito — noi che conosciamo di quale tempra siano l’ingegno e l’animo della rude e forte e generosissima Calabria — ci siamo guardati un po’ smarriti e ci siamo domandati — non vedendo apparir segnato in nessun luogo di codesta bella città il nome del vostro e nostro Boccioni: «Ma, dunque, i Reggini ignorano che Umberto Boccioni è nato in una delle loro case?».

La conoscenza di tale fatto basterebbe, signor Podestà, ad invogliare non Reggio soltanto, ma la Calabria tutta a farsi promotrice di solenni onoranze alla memoria di un con-terraneo così eccezionale.

Ma vi è di più.

Nella sua vita avventurosa (e avventurosa non propriamente alla maniera del Cellini) — Boccioni ebbe sempre un vivo ricordo nostalgico della Calabria. Lungo la Senna, dove lo portò il suo bisogno di lavoro e d’arte — e sui fiumi della piccola Russia dove egli diciottenne portò in giro la sua anima inquieta di creatore innamorato di ogni originalità — Boccioni non dimenticò mai questo estremo lembo della penisola sulle cui rive aveva sentito da fanciullo le prime forti impressioni di una tipica natura futurista, che, con le sue albe e i suoi tramonti, richiama alla fantasia di un artista qualcosa di omerico e di favoloso, e che si presta, nello stesso tempo, alle più libere interpretazioni liriche, al più acceso dinamismo, a un trionfo tumultuoso di colori variabilissimi ed eterni.

Boccioni sentiva l’orgoglio della sua origine meridionale: e lo manifestava nei suoi scritti, dove non si ritroverebbe certamente tutta quell’ansia dell’indagare e del costruire, del rivedere con occhio linceo la storia della pittura; non si ritroverebbe certamente tanta forza d’espressione e tanto bisogno di far quadrare il pensiero in giudizi ben organici definitivi e precisi, se qualcosa della regione di Campanella non fosse rivissuta nella sua anima e nel suo carattere.

Alla Calabria Boccioni sognava di tornare come al più felice luogo di ispirazione. E di questo suo desiderio parlò caldamente una sera a noi su un palcoscenico di Napoli, da dove aveva allora lanciato quel suo «Manifesto ai pittori meridionali» che era un netto programma rivoluzionario e, in anticipo, uno specchio tersissimo dei nostri tempi non solo artistici ma politici.

Il destino che, uccidendolo a 34 anni, gli impedì di compiere la sua Opera — già formidabile e già compiuta nelle sue vaste linee e nelle sue infinite potenzialità — gli impedì anche di realizzare questo suo desiderio sentimentale. E ci privò forse di un capolavoro: poiché egli che vagheggiava nel 1915 dei «complessi plastici» senza cornici, fatti di vapori colorati e di fasci di luci elettriche — avrebbe certamente trovato nelle colorazioni e nelle miscele tumultuose piene di esplosioni dorate dei meriggi calabresi sullo Stretto, di che creare un’opera ultracalabrese e ultrafuturista, cioè ultradinamica e suggestiva.

È appunto perché la memoria e il nome di Boccioni possano tornare nella terra di Calabria, che noi, amici meridionali di lui, oggi Vi chiediamo, signor Podestà, che Reggio Calabria si faccia iniziatrice di onoranze tanto più alte e significative quanto più tempo immemore è trascorso dalla morte del grande italiano.

Noi chiediamo che Reggio ricordi ai propri cittadini e agli italiani tutti Umberto Boccioni e intitoli al suo nome una delle principali vie.

Si dia occasione alla forte e nobile Calabria di esprimere pubblicamente la propria gioia per aver saputo di quale città è figlio Boccioni; e si consenta presto ai Calabresi di accorrere in un teatro per udire la voce di Marinetti il quale saprà adeguatamente glorificare il nome e l’opera di Boccioni, e precisare tutta l’importanza che questo nome ha per l’Italia di oggi e per l’arte mondiale moderna.



Luciano Nicastro – Guglielmo Jannelli



Luciano Nicastro-Guglielmo Jannelli, “Onoranze a Umberto Boccioni nella nativa sua terra calabrese, “Futurismo”, anno II, n. 27, 12 marzo 1933.



Le onoranze a Umberto Boccioni già fissate per il 12 marzo saranno procrastinate di qualche giorno trovandosi in tale momento S. E. Marinetti a Leopoli dove la sera dell’11 si è rappresentato per la prima volta il suo dramma I Prigionieri, come può leggersi in altra parte di questo stesso numero del nostro giornale.



UMBERTO BOCCIONI CELEBRATO DA 
MARINETTI A REGGIO CALABRIA




Quest’oggi S.E. Marinetti celebra a Reggio Calabria il grande genio futurista UMBERTO BOCCIONI scomparso nella luminosa pienezza della sua vitalità creativa. La città che diede i natali a uno dei più rappresentativi precursori del nostro movimento ha così il giusto e dovuto onore di dare inizio a quella celebrazione boccioniana che culminerà nella inaugurazione del grande salone di Milano destinato ad accogliere tutta la produzione artistica di avanguardia e che si fregerà col nome dal motto F U T U R I S T A evocato dalla parola liricamente da S.E. Marinetti il fulminoso spirito di Umberto Boccioni tornerà a rivivere nel limpido cielo e nel vivido sole della Calabria  T R I O N F A T O R E



Anonimo (ma Mino Somenzi?), “Umberto Boccioni celebrato da Marinetti a Reggio Calabria”, “Futurismo”, anno II, n. 30, 2 aprile 1933.



UMBERTO BOCCIONI E LO STRETTO DI MESSINA



Le onoranze nazionali che il Comune di Milano tributerà a Umberto Boccioni sotto l’alto patronato di Benito Mussolini e l’ammirazione entusiasta che le sue opere suscitano sempre più nelle avanguardie artistiche di Parigi, Berlino, Varsavia, Vienna, Praga e Budapest da me visitate recentemente, mi incita-no a ricercare il focolare generatore della sua ispirazione originalissima. Alla vigilia della conflagrazione europea, una signora milanese dilettante di chiromanzia intuiva prodigiosa-mente nella sua forte mano di scultore una mortale caduta da cavallo, sinistramente armonizzata colle muscolature tese dei quadrupedi da traino che egli aveva studiate lungo la Senna e immortalate nel famoso quadro «La città che sale». Il viaggio a Mosca Odessa e nel Caucaso, intrapreso da lui a 18 anni, come insegnante di pittura di una ricca famiglia russa, non colorò certo la sua fantasia ma vi apri dei profondi orizzonti di dolore gelato che furono poi fortunatamente colmati dal biondo goliardico sole ottimista del futurismo italiano. In realtà la poliveggente e tentacolare sensibilità plastica di Boccioni, questo errante romagnolo di genio, è stata determinata dal paesaggio dinamico dello Stretto di Messina, sentito da pupo a Reggio Calabria e da giovinetto a Messina e a Catania.

Evidentemente i suoi nervi artistici bevvero poi la musicale verde atmosfera romana di Villa Borghese col suo fluido oro vibrante che inebriava l’alto navigante ballatoio del grande pittore futurista Giacomo Balia suo maestro. Furono anche suoi maestri i fumanti camini della Milano di vent’anni fa tutta travagliata dalle prime velocità industriali, tranviarie, automobilistiche e aeree.

Occorreva però l’ampiezza di correnti e magie mediterranee che forzano drammaticamente il varco di Scilla e Cariddi, fra l’orgoglio esuberante dell’Etna e l’insidia dei terremoti improvvisi, per scatenare in Boccioni quella sovrumana volontà di fissare plasticamente il moto assoluto e il moto relativo dell’universo.



Non alludo qui a paesaggi presi come modelli e copiati, ma a paesaggi trasfigurati o meglio a paesaggi goduti come eccitanti lirici dell’istinto coloristico e volumetrico di un artista eccezionale.

In un articolo della Gazzetta del Popolo io dimostrai come gli strapiombi di Capri, incensati dai rimbalzanti scoppi di una bianca schiuma filmante, abbiano generato in Gustavo Doré le altissime minacciose pareti del suo Inferno dantesco coi pericolosi sentieri a picco sui fumi globulari delle bolge vampanti. Come Gustavo Doré non riprodusse nelle sue opere l’isola di Capri così Umberto Boccioni non riprodusse nelle sue lo Stretto di Messina: ma questo misteriosamente divenne la policroma simultaneità elastica di linee-forza del suo capolavoro: «Il gioco del Calcio».

Da pupo a Reggio Calabria e da giovinetto a Catania e a Messina egli conobbe intimamente il capriccio dei venti, la varietà delle navi, l’ambizione romantica delle nuvole, le morbosità perfide e maligne delle correnti marine pronte a prodigare specchi femminili o a rabbuiarsi in combutta coi più loschi e truci uragani. Certo gli furono amici i limoneti e gli aranceti con le loro masse di verde variegate d’oro giallissimo sul turchi-no intenso del mare. Si inerpicò per i fianchi delle montagne che armonizzano bizzarramente la selvaggeria africana dei fichi d’India con la delicatezza dei fogliami dell’olivo, il candore delle spiagge e l’ombra smeraldina dei piroscafi all’àncora.

La storia dei terremoti e dei maremoti piena di stragi e di eroismo gli era popolarmente distribuita in reiterate lezioni di temerità e di spavaldo disprezzo della morte. Dovunque la prudenza e la saggezza calcolatrice erano spazzate dal veemente soffio lungo dello Stretto e dalle sue nuvole veloci rosse tutte impennacchiate di scintille vulcaniche. Così a vent’anni Boccioni aveva appreso da quelle terre dure e soavi, bellicose e cangianti amiche d’ogni catastrofe, quell’«amore del pericolo» che costituì uno dei principii del primo manifesto futurista e animò gli interventisti milanesi come lui decisi a osare, senza preparazione militare, la più grande guerra e a morire per l’Italia.



Come lo Stretto di Messina, come i monti Calabri e come il vasto sistema di vulcani accesi e spenti che si chiama l’Etna, «L’elasticità», «Gli stati d’animo», «Materia», «Muscoli in velocità» e «Dinamismo di un corpo umano» contengono e insegnano l’ebrezza di tutti i coraggi, il divertimento di tutte le spirali, lo slancio verso le più lontane stelle, il più appassionato avvinghiamento di corpi in amore, le gare pazze di muscoli ruote ali, il furore di calorie e di idee nella carne dell’uomo e nel metallo dei motori.

Senza l’ottimismo imperativo e il furore dinamico di quel paesaggio io penso che Boccioni non avrebbe forse potuto ideare e precisare le soluzioni del misterioso e affascinante problema che si chiama «Dinamismo Plastico».



Filippo Tommaso Marinetti, “Umberto Boccioni e lo Stretto di Messina”, “Futurismo”, n.  37, 21 maggio 1933.